Николай Цискаридзе: "Я - исключение из правил"

Думается, объяснять читателям, кто этот человек, нет абсолютно никакой необходимости. Замечательный, даже - не побоимся этого слова - легендарный танцор, лучший из лучших, лауреат всех возможных премий, званий, орденов и наград, ныне он - бесспорный лидер российского балета. Но с артистами часто бывает так: когда он (она) на сцене, на эстраде, в маске своего персонажа - думаешь: какой он интересный человек! А в жизни этот "интересный человек" нередко оказывается неинтересным, неумным собеседником, которому нечего сказать, словом - не личностью. Что ж, такова магия сцены. Николай Цискаридзе - совсем не тот случай. Жизненный путь тридцатипятилетней звезды балета - мальчика из провинциального Тбилиси, ставшего лучшим танцором Большого театра, одной из первых сцен мира, - уже почти готовый роман. И мы очень рады, что молодым читателям нашего журнала представилась возможность перелистать страницы этого романа и побеседовать с великим танцовщиком о балете - но и не только: о жизни.

Мама, отчим, няня...

- А правда, что ваша бабушка была француженкой?

- Да, правда. Папина мама.

- Как она попала сюда?

- Боже, вы представляете, сколько французов в XIX веке было в России? Все-таки она родилась в 1900 году, и никто не думал о грядущей революции и что надо бежать из страны.

- И из-за родственников во Франции вашу маму долгое время не выпускали за границу?

- Нет, на то были иные причины, весьма веские.

- Какие?

- Мама, Ламара Николаевна Цискаридзе, считалась неблагонадежной. Когда я смотрю по телевидению документальные фильмы о правлении Сталина и Берии, то многое мне становится ясно. Я имею в виду бесследное исчезновение людей. Задолго до моего рождения (я родился, когда маме было 43 года) мама с мужем работала на атомной станции в Обнинске. Больше я ничего не знаю, мама умерла, а документов не сохранилось. В начале шестидесятых годов здесь случилась страшная трагедия, подобная Чернобыльской. Погибло много народу, в том числе и мамин муж. Всех тех, что так или иначе имел отношение к погибшим в трагедии людям, ликвидировали, депортировали и, конечно уж, не пускали за рубеж, дабы информация не просочилась в массы. Маме повезло, что она осталась жива, но жизнь ей подпортили капитально. Она не любила Москву, поэтому вернулась в Грузию, где и вышла замуж.

- Отношения с отчимом у вас сложились?

- Замечательные. Я просто знал, что это отчим, и все. Он был мамин муж, красивый мужчина. Дело в том, что на меня никогда никто не оказывал влияния, кроме моей няни, с которой я был всегда. Моя няня всегда читала мне не сказки, как всем детям, а вполне взрослые книжки. В шесть лет я уже знал, кто такой Дзеффирелли, тогда как все мои сверстники были уверены, что это название какого-то страшного заболевания (смеется). В этом возрасте я уже был знаком и мог вполне внятно пересказывать все трагедии и комедии Шекспира и знал причину, сподвигнувшую Анну Каренину броситься под колеса поезда.

Родители всегда работали, и я даже маму видел редко. Я был очень правильным ребенком. У меня была такая хорошая и веселая жизнь, что взрослые мне были не нужны. Мне было хорошо с няней и сверстниками. У меня были друзья во дворе, с которыми мы проводили время весело.

- В Грузии много княжеских династий. Вы принадлежите к ним?

- Мне никогда об этом не говорили и не разрешали даже думать. Те, кто принадлежит к высшей касте, об этом не говорят, а говорят те, кто к ним никогда не принадлежал. Я вообще считаю, что человека нужно судить не по его происхождению, а по его поступкам. Не то что у меня нет желания копаться в своей родословной, но я абсолютно согласен со своей мамой, которая всегда любила говорить, что бьют не по паспорту, а по морде.

Моя фамилия, которую я ношу и под которой я живу, - обыкновенная, крестьянская. Мне очень смешны мои соотечественники, которые объявляют себя князьями. Покупают титулы и звания. Это ужасно. Потому что не бывают князей по тарифу. Титул можно получить только по наследству, и хорошо, если он перешел к тебе в двадцатом или тридцатом поколении. Сегодня в нашей стране дворян больше, чем было во всей дореволюционной России. Это же смешно. Я знал многих русских в Грузии, чьи предки имели эти титулы в седой древности. Вот это ценно.

- Грузинским языком владеете?

- Конечно. Я могу говорить, читать и писать. Занимаюсь этим редко и говорю с большим акцентом.

- А как к вам относятся в Грузии? Как к достоянию грузинского народа?

- Так получилось, что когда я начинал, меня мало кто поддерживал оттуда. А когда я стал кем-то в России, мне не очень нравится то, что они пытаются причислить мои победы к своим. Мне обидно, что так происходит. Когда скончалась моя мама, мне было двадцать лет и у меня практически не было родственников. Мне нужно было оформлять очень много бумаг для получения наследства. К тому моменты Грузия и Россия были разными государствами, а я не был гражданином Грузии, всегда был россиянином. Я сначала жил в Советском Союзе, а потом в России, в Грузии я не жил никогда. Я уехал оттуда в счастливое коммунистическое время. Так вот, все инстанции вели себя очень некрасиво со мной. Видели, что перед ними стоит мальчик-сирота, и все время ждали от меня денег. Количество взяток, которое я дал тбилисским чиновникам, опустошило меня. Я не получал в наследство дворцы и плантации, а всего лишь однокомнатную квартиру в "хрущевке" и земли на кладбищах. Как единственному наследнику, мне отходили земли на трех кладбищах. Они уже были выкуплены моими родителями, но вот оформление бумаг на наследование этих земель вымотало меня окончательно. У меня нет ни благодарности, ни преклонения перед Грузией. Я очень горжусь, что я грузин, и очень люблю эту страну, но отношение у ней у меня специфическое. И когда мне говорят, что я что-то должен, я отвечаю, что я ничего не должен.

- А что, вам и такое говорят?

- Да. Надо было ко мне хорошо относиться не когда я стал народным артистом, а когда я был просто человек. Вот тогда я бы почувствовал, что грузины - сплоченная нация. А это вся фальшь мне обидна и неприятна.

- Вы ломали свой характер, приехав в Москву?

- Не ломал, но долго привыкал. Например, когда я входил в наш буфет и садился за стол и желал всем приятного аппетита, надо мной все смеялись и издевались. Для них это было непривычно. Но потихоньку привыкли. Я ведь неустанно повторял это каждый раз, когда приходил в буфет. Меня мама заставляла делать это. Я учился в начальной школе, где преподавала моя мама. Я должен был здороваться со всеми учителями и работниками, вплоть до уборщиц. Пусть даже десятки раз на дню. На всякий случай. Потому что, если я хоть раз не поздоровался, маме тут же донесли бы об этом. Меня очень сильно наказывали за провинности. Мама порола меня по-настоящему. Поэтому, оказавшись в Большом, я здоровался со всеми при каждой встрече, и меня удивляло, что здесь было не принято здороваться.

- Вы когда-нибудь комплексовали по поводу своей внешности?

- Всегда. Пока не пришел в балет. Я ведь был самым страшным в школе парнем. Балет изменил мое отношение к себе. Чем выше я восходил на балетный олимп, тем сильнее понимал, что на сцене я бог и царь - и стоит мне пошевелить рукой или ногой, как тут же завоюю все внимание людей. Даже если рядом будет находиться толпа красавцев.

Преграды и победы

- Вы уехали из самого богатого города Союза - Тбилиси. Скажите, как вас приняла Москва?

- Настороженно. Я уехал окончательно из Тбилиси в 1987 году. Я был очень способным ребенком и пришел по балетным меркам в четвертый класс. Это уже был сложившийся коллектив со своими лидерами. С моим появлением все поменялось. У меня были такие способности, что я сразу стал выделяться из общей массы. Вот это поначалу сильно раздражало многих. Дети очень переживали, а их родители еще больше.

- У каждого Моцарта в искусстве есть свой Сальери. Скажите, много вам делают пакостей ваши недоброжелатели?

- Мне кажется, что эти гадости-пакости служат лишь стимуляторами в преодолении преград и препятствий на пути человека. Ценна не сама преграда, а победа над ней. Я как раз тот человек, который всегда стремится победить.

- Выходит, вы нуждаетесь в коварстве в отношении вас?

- Не то что я нуждаюсь - я просто привык к ним. Причем с малых лет. Я был готов к подвохам с детства. Я был лучшим учеником в школе и часто получал по башке за свое отличие от других. Зависть ведь не дремлет никогда. С моим приходом в балетную школу при Московском хореографическом училище все поняли, что появился ученик, который затмит всех. Есть объективные вещи: во-первых, у меня были самые длинные ноги, во-вторых, способности, которых не было ни у кого во всей школе. Выпустился я в 1992 году, и по сей день из Московского хореографического училища мальчик с такими длинными ногами не выпустился. Он просто туда не пришел.

- Может быть, их злил еще и тот факт, что провинциал-простолюдин бил наотмашь своим талантом даже детей чиновников Большого театра?

- Возможно, но мне это было неведомо. Я просто трудился до седьмого пота. Я понимал, для чего я поступил в училище. К тому же всегда помнил наказ своей матери: "Сынок, будь или первым или никаким". Именно благодаря ей, возможно, я и стал, кем стал. Мама в течение полугода усердно занималась со мной по всем дисциплинам, делала со мной уроки, по сути, училась вместе со мной. Хотя, должен сказать, что поначалу она не особо и хотела видеть во мне балетного танцора и тайно надеялась, что со временем балет мне надоест. Но чем дальше, тем сильнее я влюблялся в это искусство. Мам, видя мою страсть к танцам, однажды пришла к училищному начальству и сказала: "Мне нужен результат. Если нужно бить моего сына - бейте, но мне нужно, чтобы мой сын был не в кордебалете, а блистал в основном составе". Я хорошо помню эти слова. Я хотел стать первым, и сегодня я премьер лучшего театра страны. Это не бахвальство, поверьте, я просто называю вещи своими именами.

Я, ребенок с улицы, попал в Большой благодаря Юрию Григоровичу. Он тогда был главным балетмейстером Большого театра. Со мной в училище училось много блатных детей, и на меня как на самого лучшего выпускника в учебном потоке заявка из Большого почему-то не пришла. И вот на госэкзамене, где председательствовал Юрий Григорович, он заметил меня и сказал: "Грузину ставлю пять и приглашаю в Большой". Ему тут же стали говорить, что все места уже укомплектованы. Тогда он потребовал предъявить ему список и спросил как фамилия этого балетного гения. "Цискаридзе", - сказали неохотно ему. Список фамилий шел по алфавиту, но Григорович вписал меня в него под номером один. Вот так я стал первым. Сегодня бы подобная ситуация вряд ли могла повториться.

- Не мстили те, кто не прошел?

- Мстили не они, а их родители. Отец одного из неудачников работал у нас в театре администратором. Так он постоянно умудрялся сделать так, что в самый разгар спектакля куда-то пропадал реквизит. Все начинали удивляться, а я-то понимал причину пропажи. А однажды, зимой, захожу после спектакля в гримерку и вижу, что моя куртка облита машинным маслом. А морозы стояли страшные. У меня не было другой куртки, а купить было не на что. Пришлось сушить ее прямо в гримерной. Высушить высушил, а запах-то остался, причем очень терпкий. Еду в метро - и все отворачиваются от меня. А что мне было делать?

Гений с грузинской фамилией

- Ваш деревянный жираф дома, на шею которого вы вешаете все свои награды, не согнулся под их тяжестью?

- (Смеется.) Нет, благо шея у него длинная и места на ней много. Так что я еще буду завоевывать все новые и новые награды.

- Вы такой самоуверенный... Неужели никогда не сомневались в себе и своих возможностях?

- Я всегда знал, что должен быть первым. И все знали, что этот мальчик дойдет туда, к чему стремится, и я не раз за спиной слышал шепот театралов, что в Большой пришла новая балетная звезда. Поначалу они просто не могли выговорить мою фамилию и говорили: "гений с грузинкой фамилией". Даже будучи в кордебалете, я все равно чувствовал себя первым. Помню, когда в свой первый сезон работы в Большом я стоял среди рабов в "Спартаке", то у меня было ощущение, что все зрители смотрят только на меня. Еще с детства во мне присутствовало ощущение превосходства, словно я должен быть стать первым.

- Вы удивительным образом нашли общий язык с руководителями театра. Даже легендарный Владимир Васильев передал вам свой гримерный столик, к которому никого не подпускал много лет. Как вам удалось завоевать его внимание?

- А в зале у нас были отличные отношения. Он большой художник и в своей профессии всегда точно знает, кто чего стоит. Он ко мне всегда относился внимательнее, чем ко всем, выделил меня из всей массы сразу. А как с руководителем у нас было много пререканий.

- Как вас, такого ярого бунтаря, еще не выжили из театра?

- Я не бунтарь. Я просто нормальный, принципиальный человек, не терплю несправедливости. У меня есть свои убеждения. Я всегда помню фразу: "Служить бы рад, прислуживаться тошно". Я не люблю лебезить, вылизывать все места руководителям, говорить, какие они гениальные и умницы, если это неправда.

- Но ведь в Большом так было всегда и покорность в нем поощрялась?

- Может быть, но и всегда были личности, которые имели право голоса. Я тот самый человек, который имеет право голоса, и я его заслужил.

- Но многие из тех, кто спорил с руководителем, были изгнаны из театра, вас же носят на руках?

- Нет, меня никто на руках не носит. А что касается тех самых "изгнанных" - пока они могли работать, никто их не трогал, но как только срок их годности истекал, им вежливо намекали, что пора и честь знать (смеется). Я не исключаю этого варианта и для себя. Всегда готов к этому.

- А разве можно творить с такими мыслями?

- Только с такими мыслями и можно работать. Надо всегда быть готовым. Главное - быть победителем. Ведь ты должен остаться честным с самим собой. Я знаю многих людей, которых мне искренне жалко: у них сильно нечиста совесть, и им непросто придется в последний момент жизни. А я не хочу этого допускать. Я хочу, чтобы у меня совесть была чиста. Меня так воспитали.

- Большой театр всегда был "терра инкогнито", куда многим вход был запрещен и где протекала понятная только ему жизнь, о которой не принято было говорить за пределами его стен. Вы осмелились вынести сор из избы...

- Я не выносил сор из избы. Со мной скандалов не было. Я давал отпор очень жестко. Понимаете, все время тебе хотят показать твое место. Это должны делать те люди, которые имеют на это право. Но когда это делают те, кто не имеет на это права, я не послушаю их.

- Много врагов нажили себе в театре?

- У меня в театре нет ни друзей, ни врагов, есть только коллеги. А на завистников мне наплевать. Это их проблемы. Зависть - тяжелое чувство. К зависти к себе я привык с десяти лет. Я живу с ней всю жизнь, у меня к ней выработался иммунитет. Знаете, страшно, когда никто не завидует: значит, нечему. Настоящих королей никто не свергает.

А завистники мне жить не мешают, потому что я стараюсь не зацикливаться на этой мышиной возне. Я же не ворую. Я говорю о себе и знаю все конкретно. Главное - переступить через это и выйти победителем. В самом начале, когда я получил первую роль Меркуцио в "Ромео и Джульетте" Юрия Григоровича, меня должны были носить на руках пятеро "друзей". Эта славная пятерка вся состояла из уже взрослых танцоров, и все они, как выяснилось, претендовали на партию Меркуцио. Они извелись желчью от зависти, что роль досталась молодому, мало кому известному Цискаридзе. И решили мне подгадить на репетиции. Они должны были периодически перебрасывать меня на руках, но делали они это так, что я пару раз "приземлялся" лицом в пол. А на одном из прогонов я получил серьезную травму. Григорович все это видел и, как потом выяснилось, все понял, но ничего не сказал и лишь объявил назавтра трехчасовую репетицию. Мы все недоуменно переглянулись, но перечить не стали. Так вот, все три часа эти горе-носильщики проносили меня на руках, а к концу репетиции буквально выползали из зала. Вот такое было наказание!

- А вы не боялись, что вам могут отомстить, нанести физические увечья, дабы вывести навсегда из балетного строя?

- Разве я похож на трусливого человека?

- Нет. Я даже слышал, что в порыве ярости вы можете въехать обидчику в рожу.

- Могу и очень легко.

- А что вам может подвигнуть на такое?

- Да что угодно. Хамство людей и их гнусные поступки. Ненавижу хамов и проявление агрессии в любой форме. Меня легко спровоцировать на ответную реакцию, я очень быстро эмоционально вспыхиваю и могу рукоприкладствовать. По сути, я нормальный адекватный человек, пока кто-то не позарится на мою территорию. Вот тогда-то во мне закипает кавказская кровь. Я всегда все говорю прямо в лицо. И некоторым это не нравится, а мне наплевать.

- А с кем-то из коллег в театре вы дружите?

- Дружу. В основном с гримерами и костюмерами. Чья любовь и дружба для меня важны. Я очень дорожу этими людьми.

- А вы сами надежный друг?

- Я не могу о себе говорить хвалебные речи. Это неправильно. Пусть скажут те, с кем я в дружеских отношениях.

- Однажды вы хотели сыграть в "Ромео и Джульетте" Джульетту. Почему не случилось?

- Когда мне предлагали в третий раз вернуться к "Ромео и Джульетте", я сказал, что танцевать в третий раз Меркуцио - глупость. Все остальные мужские персонажи не мои. Шекспир ведь писал для мужчин, в его веке женщины не играли в театрах. Кроме того, в балете идея танца мужчиной женского образа никогда не была использована. Я предложил режиссеру эту идею, потому что повторять одно и то же в тысячный раз (в мире сто пятьдесят редакций "Ромео и Джульетты") не имеет смысла. Меня спросили, кого бы я хотел сыграть. Я сказал, либо Джульетту, либо леди Каппулетти. Для меня там три интересные роли - Меркуцио, Джульетта и леди Каппулетти. В них есть что играть. Но не случилось. Может, это были не настолько талантливые люди, которые смогли бы воспользоваться этой идеей. Жизнь сама решит.

- Вам не предлагали остаться на Западе?

- Это нужно делать, когда тебе лет двадцать - двадцать пять. А позже уже неинтересно. Я говорю про балетную жизнь. А потом, мне повезло, я работал в самых лучших коллективах мира. Несмотря на то, что я московский артист, для меня всегда были открыты двери Мариинского театра. Я был исключением: никто другой не имел на это права. Будучи премьером Большого и Мариинки делать шаг ниже - очень неинтересно. Для меня, на этом уровне, по составу артистов и репертуару кроме Парижской оперы все остальные театры - это шаг вниз. В Парижской опере я тоже танцевал и был единственным мужчиной из моего поколения, кому было позволено это. Просто они, кроме французов, никогда никого не берут. Это у них закон. А я станцевал.

- У вас много титулов и регалий. Народного артиста вы получили в двадцать семь лет. Это же очень рано?

- Да. И никто еще не побил мои рекорды.

- Какими из них вы дорожите очень, а какими - не очень?

- Я всеми очень дорожу. Они всегда приходили ко мне в непростые моменты моей жизни. Как какая-то гадость - и вдруг тебя награждают очередным званием. Мне очень дорога награда 2005 года, данная мне Францией за "Вклад в искусство". Этому предшествовала целая кампания по очернению моего имиджа и моей профессиональной деятельности.

- Зачем и кому это нужно?

- Завистников всегда хватает. Купленные балетные критики, которых наняли мои конкуренты, старательно выдавали гнусные статейки о падении моего профессионализма и творческой несостоятельности. Они все время пишут обо мне гадости и пытаются развенчать меня. И вот в разгар этой газетной истерики, когда меня в очередной раз облили грязью, Франция вручила мне орден за вклад в искусство. Это было так кстати и ударило по морде всем этим купленным писакам, что лучше не придумаешь. Я торжествовал. Потому что Франция - та страна, которая придумала балет, и со времен Григоровича, Плисецкой и Васильева никто еще не получал подобного ордена. Я был следующим. И весь этот "черный пиар" в одночасье лопнул, как мыльный пузырь. Это было очень знаково.

- Имея награды такого ранга, наверное, пора валяться на диване и жить в свое удовольствие, не утруждая себя работой...

- А работа и есть мое удовольствие. Человек, который хочет двигаться вперед и дальше, должен быть всегда в форме. Он должен развиваться. Да, конечно, можно остановиться, и это здорово, если сделать это вовремя. Вот не стало Муслима Магомаева. Про него стали делать передачи, где говорили, что вот, дескать, он ушел со сцены рано. Мне кажется, это настоящий актерский поступок. Никто никогда не слышал и не видел плохо выступающего Магомаева. Он на самом пике, будучи в потрясающей вокальной форме, ушел со сцены. Это дорогого стоит. Большой артист должен заканчивать именно так. Другое дело, что он мог позволить себе это с моральной точки зрения. Но расстаться с карьерой на пике славы - это очень сложно. Может, и мне удастся так же, посмотрим.

- Вас все чаще стали называть светским персонажем, имея в виду ваше частое появление на всевозможных раутах. А вы себя таковым считаете?

- Да нет, конечно. Так меня нарекли купленные перья, пытающиеся выставить меня не балетным танцором, а поп-артистом балета, который ходит всюду и светится. А между тем я никуда не хожу, лишь на избранные мероприятия, куда я считаю необходимым пойти. Взгляните на количество спектаклей, где я задействован. Откуда у меня время ходить на вечеринки? Я работаю официально на пяти работах. Я в Большом театре занимаю две должности - артист балета и педагог-репетитор, работаю педагогом в школе при хореографическом училище и часто там репетирую, работаю на канале "Культура" и заседаю в жюри проекта "Танцы на льду". Кстати, судейство в "Танцах на льду" мне оплачивается в разы больше, чем моя работа в Большом.

- Зачем же так насиловать себя? Вам действительно интересно все это?

- Если бы мне не было интересно - никто бы не смог заставить меня идти на это. яда и материальная сторона тоже для мня немаловажна. Ну, господа, для того, чтобы есть, надо зарабатывать.

- Но, имея столько наград, Госпремии, можно было и не надрываться?

- Это ни на что не влияет. Теперь я официальный пенсионер и буду получать от семи до десяти тысяч.

- Рублей?

- Ну не евро же (смеется). Потому и работаю много, чтобы обеспечить себе достойную старость, а не проживать ее на семь тысяч рублей. Никто в моем возрасте, занимая такое крупное положение в мире балета, не начинал работать педагогом. Педагогической деятельностью я серьезно начал заниматься, когда мне было тридцать лет.

- У вас все признаки метросексуала. Внешность для вас первостепенна?

- На сцене - да. Внешность на сцене - это почти сто процентов успеха. А в жизни я одеваюсь просто. Другое дело, что дорого (смеется). Хорошие вещи всегда дорогие. Моя мама всегда говорил мне старую еврейскую мудрость: "Мы не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи". У меня всегда было мало вещей, но все они были добротными. К чему иметь много плохих вещей?

- А как еще, помимо одежды, танцовщики следят за своей внешностью?

- Я делаю себе маникюр с двенадцати лет. Меня научили стричь ногти постоянно и моя мама всегда за этим тщательно следила. Я не пользуюсь услугами косметических салонов. Бриться я не люблю и делаю это только ради спектаклей и съемок. И педикюр я делаю себе сам, потому что знаю, где можно стричь ногти, а где нет. Это то же самое, что скрипачи не делают маникюр. Мне же танцевать, и очень важно, чтобы ногти не вонзались в пальцы ног, когда я становлюсь на пуанты.

- У вас, надо сказать, вполне модельные данные: рост, стать. Вам не предлагали пройтись по подиуму?

- Предложила великая Вивьен Вествуд. Это было давно, десять лет назад на ее показе в Нью-Йорке., где я принимал участие как гость. В гримерку, где я примерял наряды, поглазеть на танцора из России сбежался весь коллектив ее Дома моды. Вивьен, увидев мою осиную талию, воскликнула: "О май гат! (Боже мой!) Николя, срочно уходите из балета в моду. С такой талией и внешностью вы сможете покорить мир моды!" На что я ответил, что я, пожалуй, буду покорять мир в своей профессии. Она была очень щедра ко мне, подарила всю коллекцию, которую я демонстрировал на показе. А это были очень дорогие и эксклюзивные вещи. Это была единственная моя встреча и знакомство с подиумом.

- Вам легче и проще общаться с мужчинами или с женщинами?

- Мне проще общаться с умными людьми. И не важно, какого пола. Когда человек начинает разговаривать, у него на лице все написано. Опять же, смотря о чем вести беседу. Конечно, если вы будете говорить со мной о квантовой физике, то поймете сразу что тут я - профан, а нормальные обыденные темы я всегда смогу поддержать. Ведь я тоже что-то читал и видел в жизни. Я никогда не спорю, не говорю о тех вещах, которых не знаю, не видел или не читал. Не буду строить из себя дипломата и кричать о том, что хочу быть послом.

- Говорят, первое, на что вы обращаете внимание, - это руки. А что вы в них видите?

- Руки - это зеркало человека. Они говорят о многом. О социальном происхождении, о генетике человека, пахали его предки или давно отошли от плуга. Что человек любит, какие у него пороки. Я не занимаюсь хиромантией, но есть вещи определяющие. Мужчин и о том, как он себя мыслит, можно определить по тому, как он жмет руку. А у женщин все тоже просто. Их можно прочитать по тому, какого цвета лак, какой длины ногти.

- Вы - в числе десяти самых красивых и сексуальных мужчин Москвы. Вы согласны с таким определением?

- Я собой не могу восхищаться. Мне было очень странно, когда мне позвонили и сообщили об этом. Для меня красота - она другая. Для меня красивый мужчина - Роберт Рэдфорд и Пирс Броснан. Это чисто визуальные предпочтения. Я никогда не общался с ними. Но в моей жизни были моменты, когда я считал, что человек очень красивый, но стоило пообщаться с ним - он умирал для меня навсегда. Грустно, когда разочаровываешься в ком-то.

- Мужественность в мужчинах для вас - это брутальность или некая внутренняя сила и этикет?

- Мужественность и брутальность - это понятия, навязанные нам глянцевыми журналами. У каждого человека свой взгляд на мужчин. Мужчина - не тот, кто спит с женщиной и носит штаны, а гораздо более широкое понятие. Я вырос в обществе, где мужчины носили красивые костюмы и вставали, когда входила женщина и никогда не проходили впереди нее в дверь. Это были правила, которым все следовали, но не акцентировали на них внимание. Я видел, как много моих родственников разводилось. У моих двоюродных братьев было много жен, но я не помню, чтобы кто-то из них, разводясь, был посуду или делил что-то на повышенных тонах. Все было как-то тихо и спокойно. Да, может быть, женщины переживали, что их оставляют. То кавказское общество, которое меня окружало, очень сильно отличается от того, которое я вижу сегодня. Я помню, еще по Тбилиси, как мужчины по вечерам играли в шахматы и нарды, как сидели, ели. Никто никогда не видел мужчин, сидящих широко расставив ноги и, пардон, "суша яйца". Это было всегда неприлично. Мама моя преподавала в средней школе физику и математику. Она всегда обыгрывала всех мужчин в шахматы. Это очень злило их, но никто никогда не высказывал возмущения. Если и произносились какие-то фривольные выражения - они были очень обтекаемые. Приехав в Москву, я из одного общества попал в совершенно другое. Я увидел совершенно других людей. А придя в театр, я и вовсе ошалел от царящих здесь нравов и манеры поведения своих коллег. Любовь Полищук мне говорила, что в театре нет мужчин и женщин, есть только артисты. Здесь все борются за место под солнцем, за успех.

- Артист балета в представлении многих - создание хрупкое и утонченное. Даже не верится, что вы способны бить рожи.

- Я не бью рожи без разбору. Я человек сильный. Артист балета - очень тяжкая профессия, и поэтому слабых артистов балета не бывает. Не зря в Советском государстве артистов балета и шахтеров уравнивали в нагрузках. Это та же шахта, с той лишь разницей, что мы пашем не под землей, а на сцене. Поэтому мы получаем пенсию очень рано. Это каторга. Это не хорошая профессия, а очень плохая и тяжелая. Но я в ней давно и занимаю первое положение.

- Раньше вы называли себя "стальной кнопкой". А с годами сантименты берут свое?

- Нет, я и сейчас такой же. В жизни я гораздо сентиментальнее, нежели в работе. На работе я запираю наглухо свои чувства и эмоции, потому что знаю, что нельзя распахиваться, иначе замордуют тут же. Это производство. Когда я выхожу из театра, мне сразу же становится хорошо. Здесь я артист, а на улице я человек. Я даже со своими коллегами на улице буду другим, нежели в театре. Здесь есть субординация, положение, есть многие вещи, которых я никогда не позволю сделать артисту кордебалета. А мне стен театра могу. Дома или в кругу друзей могу позволить дать волю чувствам.

- Вы как-то сказали, что ваша любимая книга "Евгений Онегин". Вы не устали ее перечитывать?

- "Евгений Онегин" - это книга, читая которую, каждый раз открываешь что-то новое. Иногда мне жалко Татьяну, иногда нет. Там ведь описаны человеческие чувства, присущие всем. Ревность Ленского, его страдания... Это присуще каждому человеку. Влюбленность Татьяны и ее желание открыться - тоже всем понятна. Или, например, когда встречаешь старую любовь, а щи уже остыли.... Или безответная любовь - через это проходили многие. Там описаны универсальные персонажи, которых не нужно рассматривать с точки зрения пола. И все чувства универсальны - и в этом гениальность Пушкина. Поэтому все его произведения можно ставить во все времена и века. Можно менять костюмы и декорации, но фабула - вечна.

- Слышать из ваших уст, что вы - человек ленивый - сродни сообщению о том, что Пугачева на самом деле мужчина...

- Я очень ленивый человек. Но лень и дисциплина - вещи разные, а я очень дисциплинированный юноша (смеется). Я всегда буду делать то, что надо делать. Я человек, выученный жить в режиме.

- Вам тридцать пять. Для мужчины и балетного артисты это разный возраст?

- Разный. Для балета это много. Но природа подарила мне такие способности, что меня не скоро спишут со сцены (смеется). А мужчина в тридцать пять - это ребенок. Мужская зрелость наступает где-то между сорока пятью и пятьюдесятью годами.

- Вы боитесь старости?

- Уже нет. Знаете, я всю жизнь был гадким утенком, и мне казалось, что мной никто и никогда не будет восхищаться. А теперь, когда я стал известным, меня даже причисляют к "лику" красивых и даже сексуальных. Я мечтаю красиво состариться. Ведь по состоянию лица человека можно определить всю его гармонию или, наоборот, дисгармонию. Мне очень нравится фраза Коко Шанель, которая однажды сказала, что в шестнадцать лет мы имеем то лицо, которое дал нам господь бог, в двадцать пять - то, которое мы сами себе сделали, а в сорок - то, которое мы заслужили.

- Как и все великие артисты, вы тоже мечтаете умереть на сцене?

- Видимо, я исключение из правил. Это не мой вариант. Когда на сцене играет мужчина - драматический артист - это прекрасно. А вот смотреть на зрелого балетного танцовщика в трико, когда торчат коленки и все остальное - это чудовищное зрелище. Балет - не та профессия, где нужно показывать свои недостатки.

Рамазан Рамазанов
Журнал "МЫ", ноябрь 2008 года

афиша: апрель

21 апреля - гастроли в Литве с проектом "Балеты столетия", "Жальгирис", Каунас;

26 апре­ля, 19.00 - Юбилейный концерт Святослава Бэлзы, Новая Опера.

афиша: май

18 мая, 19.00 - "Жизель" (партнёрша - С.Лунькина), Большой театр;

20 мая, 19.00 - "Жизель" (партнёрша - А.Антоничева), Большой театр.

лучшие люди

Страничка Николая Цискаридзе на сайте проекта "Лучшие люди страны".

Новости Биография Репертуар Фотогалерея Видеозаписи Пресса Форум

© Николай Цискаридзе. Неофициальный сайт. 2008-2012.

Авторские права на информацию, размещенную на этом сайте, принадлежат ее законным владельцам.
В случае нарушения Ваших авторских прав, пожалуйста, напишите нам.